Admin Control Panel 

 Новый постСообщенияНастройкиДизайнHTMLКомментарииAdSenseСтатистикаВыход 
Drop Down MenusCSS Drop Down MenuPure CSS Dropdown Menu

вторник, 9 февраля 2016 г.

Шахтеры (Игорь Беляев) [1972]


Режиссер: Игорь Беляев

Документальный фильм творческого объединения «Экран» о жизни донецких шахтеров. В центре фильма шахтерская бригада Петра Мартыновича Брюхаля, которая работает на шахте № 17–17 бис (Кировская) в г. Донецке. Просто и без пафоса шахтеры рассказывают о своей жизни и работе.




Панорама шахты № 17-17 бис

Лава - очистная подземная горная выработка с забоем большой протяжённости, в которой производится добыча полезного ископаемого.


"Голос за кадром:

Только что они были в лаве. Не остыли еще. Не проходит это сразу — напряжение всей смены.
А что было? Так, обычно. Ну, там головку тран­спортера завалило... В нижней нише стойки выбило... Порожняка не давали, это уж как водится...
А девяносто вагонов накачали. В общем, план есть.
Да... не отпускает лава. Держит. И так всякий раз после ночной смены, когда клеть летит, как сумасшедшая, с горизонта восемьсот восемьдесят на-гора...
В работе проявлялись характеры.

Так начинается фильм «Шахтеры». А познакомились мы с нашими героями, можно сказать, случайно. Ездили по разным шахтам. Никак не могли остановиться на объекте будущих съемок. Были и на Трудовской, как раз в тот момент, когда Иван Стрельченко поставил новый рекорд. Работали там люди хорошо. Но слишком уж часто снимали их разные корреспонденты. А это вредно, если задумываешь серьезную картину.
Нет, материал надо искать нетронутый...
Нам хотелось сделать фильм о простом рабочем человеке, не обремененном лишней славой.
И вот однажды сценарист Леонид Дмитриев вернулся после долгих дневных поисков, уставший от шахтерского гостеприимства, так сказать, ни жив ни мертв. Но в руках сжимал фотографию Петра Брухаля. Со снимка смотрел высоколобый большеглазый человек с застенчивой улыбкой.

Утром мы помчались на шахту. Брухаль еще не вернулся с ночной, так что знакомились сначала заочно.
Парторг шахты нам сказал тогда:

— Он не совершал подвигов. Нет у него и мировых рекордов, как у Ивана Стрельченко. Но вся жизнь Петра Мартыновича Брухаля на нашей шахте — это беспрерыв­ный двадцатилетний подвиг.

А редактор местной многотиражки добавил:

— Беритесь, ребята, не пожалеете. Народ в бригаде у него что надо.

Мы взялись. Потому что шахта была особенная. Потому что люди здесь работали как на войне. И еще потому, что у Брухаля в жизни оказались такие чистые голубые глаза...
Вообще-то в этой шахте по нормам техники безопасно­сти снимать нельзя: шахта взрывоопасная. Глубина больше тысячи метров, жара в лаве под сорок, повышенное горное давление. Недаром каждый день трясут пласт взрывами, предупреждая выбросы. Но берут они знаменитый смоляниновский уголь, по сравнению с которым любой другой уголь просто солома, как тут говорят.
Никто из документалистов никогда здесь не снимал. Нет даже фотоснимка в лаве. В самом начале, когда мы только приехали, какой-то молодой шахтер сказал: «Да не снимете вы ничего, пороху не хватит. Сделаете липу. Я этих фильмов во сколько насмотрелся в кино...»
Разговор запомнился.
Работу над сценарием начали с того, что провели в лаве с бригадой Брухаля смену. Сценариста и режиссера встретили под землей весело. Когда мы ползли на карач­ках из конца в конец лавы (а это более ста метров), задыхаясь от жары и откровенно испытывая ужас, шахтеры по-доброму над нами подтрунивали. Я бывал раньше в шахтах, но такого, как здесь, вообразить себе не мог.

Нас тогда поразили люди, наши будущие герои. Под землей, в работе они ощущали себя настолько свободно, раскованно, настолько ярко проявлялись сразу характеры, что захотелось писать не очерк, а пьесу.

Бригада образовалась несколько лет назад, в особое для шахты время. Вот как об этом рассказал в фильме начальник участка Скоробрещук:

— Стоял вопрос или закрыть Смолянку, раздать людей по другим предприятиям, или открывать новую лаву.

Начали мы прохождение разреза. Сразу, с первых шагов очень большие выбросы.
Люди сидят на поверхности. Передают: выброс. Где выброс? В четвертом западном разрезе.
Брухалю поручили создать бригаду и пройти этот разрез. Бригада слагалась из добровольцев. Таким образом, общность людей рождалась не посторонней волей, а по каким-то внутренним закономерностям, по родству натур.

Мы, документалисты, склонны обращать внимание на внешнюю общность людей (скажем, жильцы одного дома в большом городе), хотя в ней сочетание характеров часто случайно и не позволяет поэтому сложить цельный образ. Здесь же сама жизнь произвела отбор. И мы стали инте­ресоваться не столько производством, сколько внутренним миром наших героев.

Все они гордились своим трудом, который и в самом деле не каждому по плечу. Им нравились эта размаши­стость и независимость, с которыми вынуждены считаться шахтерские семьи. По всем параметрам шахтерское дело их устраивало и, что немаловажно, они оказа­лись в этом деле способными. А как же иначе формируются в наше время цельные натуры, если не в согласии дела и человека? Они с великим удовольствием пели давнишнюю песню композитора Флярковского:

«Только тот знает солнце и высокое небо, Кто поднялся с утра на-гора».

Снимать синхронно шахтеров нелегко. Говорить они не мастаки. Оказавшись в непривычной среде, смущаются, и тут уж из них слова клещами не вытащишь.
Необходимо было продумать в деталях технику съемки, чтобы не стращать людей камерой и микрофоном.
Мы оборудовали наскоро небольшой угол на шахте, повесили взятый в клубе занавес, оставшийся от новогод­него оформления. Там, я помню, зайцы, медведи и волки вокруг елки плясали. Вырезали в этом хороводе дырочку для объектива и спрятали всю киногруппу за занавес. На съемочной площадке остался я, свет был прицелен заранее.
И вот сидит рядом со мной Петя Брухаль, и мы разго­вариваем, как вчера разговаривали с ним дома, как поза­вчера на ставке (так называют здесь запруду, около ко­торой любят отдыхать шахтеры). Никто не командует: «мотор!», камера включается и выключается по условному сигналу. Так мы сняли основной синхронный материал.

Я заранее предполагал, как будет Брухаль реагиро­вать на тот или иной мой вопрос. Я знал его реакцию. Ка­кие слова он скажет, не знал, но их смысл и эмоциональ­ный строй были уже предсказуемы. Как хорошо, что мы не торопились с синхронными съемками, откладывали их и начали снимать только после того, как люди к нам при­выкли!

Мы приезжали каждый день на шахту, ставили свою камеру и... не снимали. Или снимали какой-нибудь незна­чительный пейзаж.

В наших сметах не предусмотрено на это время. Но я уже взял за правило не спешить со съемкой. Материал должен лечь на душу. Да и мы должны по сердцу прий­тись «материалу».

Мы выбрали для фильма часть бригады. Одно звено. Люди в этом небольшом общежитии показались нам наи­более характерными. Вероятно, они каким-то образом до­полняли друг друга. Они были связаны между собой не только общим делом, но и каким-то внутренним расположением. Надо было довериться природе этого собрания разных людей и как-то психологически его объяснить в картине.

В них был азарт добытчиков. Если не ладилась работа под землей, они поднимались на гора злые как черти. При удачной смене никакая усталость их не брала. Тут же учиняли на ставке праздник. А так как удачных смен бы­ло больше, то праздновали почти каждый день.

Они жили по-мужски, но в них, как ни странно, сохра­нялось много детскости. И плакали и смеялись они очень искрение.

Я помню, как на выбросе погибли два человека. Хоро­нила шахта. Был предпраздничный день, уже вывесили флаги и лозунги. В хмуром осеннем дне медленно двига­лась через весь поселок процессия. Гробы несли на руках. Впереди процессии шла девушка и обрывала цветы. Ле­пестки ложились на мокрую скользкую мостовую. Несли портреты погибших, потом венки. Когда поравнялись с шахтой, гробы подняли на вытянутых руках. Оркестр пе­рестал играть. Слышно было только шарканье сотен ног по мостовой. Шли ровно, торжественно, молча.

Для семей погибших пустили шапку по кругу. Давали помногу, хотя и государство помогает семьям шахтеров полной мерой.

Я думал, что мрачная атмосфера несчастья еще долго будет владеть людьми на шахте. Ничуть. На следующий же день работали как обычно. Ругались, смеялись, про выброс молчали.

...Весь месяц наш директор картины Захар Хотимский страдал. Пытался изготовить в мастерских световую гир­лянду по правилам техники безопасности. Дважды мы спускали эту многопудовую гирлянду вниз. Приходилось несколько километров топать пешком по душным штре­кам. Выбивались из сил. Но этот взрывобезопасный свет, как заговоренный, отказывался работать под землей.

Сроки кончались. Мы просто не знали, что делать.

Директор шахты уехал в отпуск. Решать должен был главный инженер Борис Севостьянов — человек смелый, бывший велогонщик.

Однажды он сказал:

- Ладно, разрешу вам снимать с открытым светом. Только в моем присутствии. Если что случится — по край­ней мере, отвечать не придется. Но вы особенно не дрей­фьте. Мы воздуху дадим побольше, опытного дозиметри­ста поставим, проверять будем тщательно. Так что, если выброса не будет, все обойдется. А насчет выброса это, как говорится, только богу известно...

Тут главный инженер коварно усмехнулся, вероятно, рассчитывая, что мы все-таки откажемся от этого сомни­тельного предприятия. Хотя нет, не знаю. Слишком уж здесь гордились тем, что снимается фильм не на какой-нибудь из всесоюзноизвестных шахт, а на скромной «17-17 бис».

Выброс случился около девяти часов утра. Мы только что приехали на шахту и вдруг душераздирающий вой сирены.

У ствола мы оказались раньше горноспасателей. Вниз нас, естественно, не пустили. У входа в шахту столпился набежавший народ. Стояли молча.

Какая-то женщина отчаянно всхлипывала. Ее поддер­живали, а она все пыталась сесть на землю. Говорили, что муж ее ушел в утреннюю смену.
Никто не знал еще, что там случилось. Вдруг кто-то заметил:

- Да вон он идет, чего ж ты...

По дорожке шла какая-то фигура в длиннополом черном пальто. Женщина как-то встрепенулась и побрела навстречу мужу. Они сошлись молча. Молча он взял ее под руку, и они пошли медленно от людей в степь.

Почему-то он, видно, не спустился со своей сменой, остался. Говорили: судьба...
Это было так страшно. Мы не снимали.

Я все время готовил группу к неожиданностям на этой шахте. У нас всегда была в запасе пленка. Но мы не были еще готовы к тому, чтобы снимать такой документальный фильм.
Подробности о происшествии мы узнали от пострадав­ших спустя некоторое время. Этот материал в картину вошел. Хотя с трудом.

А в самой лаве мы все-таки съемку провели. И с открытым светом.
Во время съемки случилось несчастье прямо на наших глазах. Стойка была плохо закреплена, обрушилась кровля, и тяжело ранило одного шахтера. Мы остановились. А начальник участка нам сказал:

- Ребята, делайте свое дело. Ничего... У нас так бывает.

Раненого вынесли из лавы. А мы продолжали снимать, понимая, что второй раз никто нас сюда не пустит, да и у самих вряд ли хватит смелости на это. Больше всех старался наш директор. Он и свет держал и оператору помогал перезаряжаться прямо в лаве.

А на пленке эти кадры ни на кого впечатления не произвели. Сколько раз показывали уже, как добывают уголь под землей. И комбайн ходит, и крепь переставляют. Ничего особенного. Не объяснишь же зрителю всей сложности съемки именно этих кадров.

Зато когда специалисты-угольщики смотрели фильм на своей конференции, то они так и не поверили, что мы снимали смоляниновский пласт на глубине тысячи метров. Решили, что это просто хитрость кино...

В документалистике так часто бывает: обыкновенное удивляет, а необычное кажется обыденным. Приходится помогать себе закадровым текстом. Да и то... Можно показать сноровку людей. Можно объяснить работу и технику. А черный, липнущий к лицу ветер? А каменный жар пола и кровли? Как тут покажешь, что все кругом дышит, потрескивает — и все-таки держится. Держится! Как объяснишь, что так вот не день, не два, а всю жизнь, кроме выходных? Ну и праздников, конечно...

Фильм с увлечением снимал Александр Летичевский. Храбро записывал звук Анатолий Шергин. Армен Джи­гарханян от души читал авторские монологи.

А для того чтобы стать документальной пьесой, фильму не хватило действенного сюжета. Он получился описа­тельным, по конструкции остался очерком. Правда, по разработке характеров, как попытка выделить из документа типичное для строительства образа это был для меня определенный шаг вперед.

Зрители смотрели картину с интересом, ее премировали на фестивалях, ласкала критика, потому что удалось показать не только внешнюю сторону жизни героев, но и заглянуть в душевные подвалы личности. Во всяком слу­чае, такая задача и ставилась в этой работе."

Комментариев нет:

Отправить комментарий